Введение: имя, которое узнают за пределами
Имя Анатолій Лавренко давно перестало быть локальным брендом. Его творчество известно не только в Полтавской области, но и за пределами Украины — от Дании до ОАЭ, от Франции до Венгрии. Это доверие зрителей в разных странах говорит не о мгновенной популярности, а о длительной упорной работе художника, который не удовлетворяется поверхностными эффектами.
Лавренко — не просто техник кисти. Он десятки лет работает как исследователь и экспериментатор, постоянно задавая вопросы самому искусству и себе. В его полотнах нет попытки фотографически воспроизвести природу или лишь выставить собственные переживания; за видимым скрыт поиск более глубокого смысла, побуждение к открытию иной реальности.
«Вони вважали (великі містики), що художник, що хоче вникнути в містерію Божого творіння, одночасно повинен виступити як шукач, тлумач, як ВІДКРИВАЧ ШЛЯХУ В ІНШУ РЕАЛЬНІСТЬ. Божественні доктрини осягнуті за допомогою знань та інтуїції переносяться у візуальні форми. Інтуїтивне прозріння може приводити до творення вторинних аспектів форми, які корінням виводяться із архетипу…».
Цвета как лаборатория и темы живописи
Главная лаборатория автора — это работа с цветом. Для Лавренка цвет — не просто оттенок или технический выбор, это ритуал, почти священнодействие, которое запускает внутренние процессы восприятия. В разные периоды художник осмысливал палитру в отдельных циклах: «білим по білому», «жовтим по жовтому», «колір граната», а ранее навіть «ніч на річці Хорол» була виконана зеленими тонами, з усіма можливими і неможливими варіаціями відтінків.
Повторяющиеся мотивы — деревья, леса, парки, линии дорог, усадьбы — у Лавренка никогда не бывают одинаковыми. Он изображает их в разное время года, в разном настроении и свете. Эти пейзажи — не просто географические фиксации; они скорее отпечатки воображения художника, иногда немного экзотические, иногда непосредственно украинские, местами напоминают лодьи древней поры. Как справедливо отметил народный художник України Юрій Герц: «По картині художника має бути видно, яка Земля його народила…».
Темы и приемы Лавренка можно попытаться сгруппировать:
- серии, посвящённые одному цвету или ощущению («білим по білому», «жовтим по жовтому», «колір граната»);
- пейзажные мотивы — деревья, реки, пруды, лодки;
- эксперименты с интуитивным образотворчеством, восходящие к архетипам;
- стремление к редукции — возвращение зрителя к первичным ощущениям и простоте.
Дерево, архетипы, мистический контекст
Образ дерева в живописи Лавренка повторяется так, словно автор работает с архетипом, уходящим далеко в бессознательное. Здесь резонируют мысли К. Г. Юнга о символе дерева как фигуре, связанной с мандалой и самостью. Эта аналогия помогает лучше понять, почему даже внешне простые изображения кажутся насыщенными внутренним движением и смыслом.
«Серед архетипових конфігурацій несвідомого зустрічається образ дерева або чудесної рослини взагалі. Коли подібні породження фантазії намагаються зобразити за допомогою малюнку, результатом часто виявляються симетричні фігури, являючи в точці свого перетину мандалу. І якщо остання, як правило, передає символ самості загальним планом, ТО ДЕРЕВО ПОВИННО ОЗНАЧАТИ ТОЙ ЖЕ СИМВОЛ, ТІЛЬКИ УЖЕ В РОЗРІЗІ: ВОНО ЗОБРАЖАЄ САМІСТЬ В ПРОЦЕСІ ЗРОСТАННЯ…».
Такое прочтение не означает отказа от визуальной красоты картины; наоборот, в полотнах Лавренка красота и смысл взаимно усиливают друг друга. Подход мастера — это сочетание интуиции и знания, работа над формой, которая имеет не только эстетическое, но и символическое значение.
О простоте и «складність» в искусстве
Постоянный вопрос искусства — простота ли лучше сложности — встаёт и в дискуссиях вокруг полотен Лавренка. Валерій Ілля, поэт и любомудр, справедливо отмечал неоднозначность этого противопоставления: простота часто провозглашается идеалом, но есть и другая сторона — искусство, требующее толкований, тоже имеет своих поклонников и вдохновителей.
«Звичайно, проголошено, що простота – це краще. Проте, це більше для годиться. А так, то скільком поетам сняться лаври «складного» поета! Поета для поетів, такого, що треба тлумачити, що начебто є дуже вдячним полем для діяльності критиків…».
В соседнем зале музея проходила выставка другого автора, который, очевидно, сместил акцент в сторону «складності» — до такой степени, что создал для собственной картины девятипунктовый конспект. Это напоминание о тенденции в искусстве, когда вместо силы образа и чувства возможен отход в сторону интеллектуального объяснения. Подчеркну: не в простоте и не в сложности дело само по себе, а в искренности и эффективности художественного средства.
Ж. Мішле также делал акцент на ценности простоты в народном воображении и её способности улавливать существенные связи. Именно этот инстинкт, по Мішле, даёт человеку с живым воображением способность видеть сущность в том, что кажется отдалённым.
«… вони (прості особи) дуже самобутні, обдаровані живою уявою та особливим інстинктом, який дозволяє їм швидко вловлювати зв’язки між дуже віддаленими одне від одного явищами…».
Картины «Золото на полотні» сочетают в себе простоту восприятия и богатство переживания: они одновременно редуктивны — возвращают зрителя к базовым ощущениям — и метафоричны, потому что погружают в мир золотистых красок и тепла.
Золотой свет: солнце, мифы, надежды
Цикл «Золото на полотні» выделяется проникновенным солнечным светом. В этих картинах мгновенно ощущается тепло, словно окутывающее пространство и человека. Здесь оживают воспоминания о древних представлениях о Солнце как источнике бытия и символе родинного света.
В тексте выставки появляются размышления о древних культурах и их отношении к Солнцу. Ссылки на исследования Василя Шевцова и его идеи о «Дітей Сонця», а также на цивилизационные деления, добавляют глубинный контекст к художественному жесту Лавренка, который выбрал золотую палитру как образ возрождения и определённого состояния духа.
«Дітьми Сонця могли себе назвати культури, для яких Сонце – «датель буття». Дажбог. На мій погляд, саме це і лежить в основі поділу на дві глобальні цивілізаційні системи: атлантичну (з її пірамідальним тьмяним світлом Амона – Ра) і ведійським сонячним пантеоном Ра. Зрештою, прицесія Землі (життя на Землі) утримується двома планетарними силами: Місяцем і Сонцем».
Эта мифологическая плоскость не навязывается зрителю насильно. Напротив, она подчёркивает универсальность образа Солнца в культуре и позволяет видеть полотна как один из вариантов художественного осмысления древних символов в современном ключе.
Итог: о духовности, молодёжи и будущем
Один из пунктов послесловия обращается к тому, что сегодня многие вещи в обществе сместились в сторону материального. В. Кирунчик в тексте предупреждает об опасности переориентации с «бути» на «мати», и это замечание звучит как призыв к переоценке приоритетов. Автор послесловия надеется, что эпоха потребления закончится и на её месте возникнет потребность в духовном восстановлении.
Живопись может стать одним из инструментов пробуждения, особенно для молодёжи, которая часто предпочитает экран и смартфон книге. Картины Лавренка, его метафорические и тёплые по цвету композиции, могут коснуться сердец молодых людей и помочь восстановить словарный запас переживаний, важных для внутреннего развития.
Возвращаясь к поэтике работ: их цель не только украсить пространство. Это попытка восстановить мост между жизнью и искусством, когда переживания стирают границы между ними. Как писал Валерій Ілля, через переживание «стирається межа між життям і мистецтвом», и именно в таком сочетании рождается подлинная сила произведения.
«Завдяки ж переживанню стирається межа між життям і мистецтвом, як у перебігу творення, так і сприйняття. У цьому випадку, бодай на якийсь час, відпадають всі болючі для справжнього художника питання стосовно вторинності мистецтва…». – так мислив В. Ілля, погодьмося з ним.
Наостанок: після знайомства з серією «Золото на полотні» приходить відчуття, що мистецтво може «випереджати думку», як радив великий Басьо. Воно створює простір для тих, хто готовий дивитися, відчувати й думати, і дає надію на те, що вступаємо у часи, наповнені високим Духом.
От автора послесловия — Андрій Будкевич (Буткевич), історик мистецтва, брендолог.
